| как снять тёлку |
[11 Mar 2012|11:55pm] |
Вы сурковская пропаганда
Не знаю, не знаю. Не уверен. Да, мы получили ваш факс, давайте созвонимся на следующей неделе и согласуем это с руководством. Вы что, с луны свалились? Нам нужно прислать сценарий и готовые вопросы заранее! Извините, но я не комментирую это сегодня — возможно, завтра, перезвоните. Пришлите письмо на официальном бланке в нашу канцелярию. Идите в жопу.
«Идите в жопу» — это, конечно, редко. Только Фрадков и еще пара-тройка человек.
Обычно нудно и нерешительно, как мямли, пытаются быть вежливыми до последнего. А потом просто перестают подходить к телефону. А у тебя сегодня эфир. И ты рассчитывал на людей. А они, как всегда, слились.
Так работают пресс-секретари почти всех крупных компаний, абсолютно всех политиков и партий. Но в последнее время такими пресс-секретарями стали и простые люди. Журналистов не переносят на дух все. Как будто мстят им за что-то очень страшное. И каждый раз, когда пытаешься договориться с кем-то об интервью (особенно с приличным человеком), за всеми этими «Давайте созвонимся позже» слышится: «Вы что, правда думаете, что я идиот?»
Это проблема. Друзья с НТВ говорят, что для них это уже даже не проблема, а катастрофа. Договориться о съемках невозможно ни с кем. Только если с трупами. Но за останки в «Останкино» отвечает специальная дирекция профессиональных антропологов. А живые люди, услышав эти три буквы, тут же отвечают своими тремя.
Лужков? Никогда в жизни. Шевчук? Невозможно. Явлинский? Тоже откажется, хотя потом, как и все остальные, пожалуется, что его мало показывают по телевизору.
Пугачева? О нет. Времена золотых эксклюзивов для Антона Хрекова давно позади. Иногда снимать этих людей получается обманом, но чем больше обмана, тем больше отказов потом. И через пару лет, если все так пойдет и дальше, постоянными и единственными говорящими людьми во всех телешоу будут человека три-четыре: Владимир Путин, Отар Кушанашвили и Амаяк Акопян.
Чуть лучше в других телекомпаниях, но только чуть. Невозможно ничего планировать и ни на кого надеяться, кроме своих собственных личных связей. Но старая дружба с какими-то важными людьми может в конечном итоге вывести тебя на Пугачеву. Простые же люди ведут себя с тележурналистами жестче, чем Стив Джобс при жизни.
Вы африканская чума
Не знаю, бывал ли Стив Джобс на заводе «Рузское молоко» (совхоз «Космодемьянский»). Судя по всему, пару мастер-классов на тему «Хороший журналист — мертвый журналист» для местных жителей он там все-таки успел дать.
Поехал я туда на 15 минут. Делал сюжет про последствия отмены зимнего времени. Все плюсы, которые анонсировались президентом во время этой временной реформы, мое нехитрое расследование превращало в минусы. Оставались коровы, которые вроде должны были реабилитировать Медведева и быть за. Я ехал не к Пугачевой, не к Лужкову, не к Шевчуку и даже не к Явлинскому. Я ехал снимать коров.
Совхоз как совхоз. Поселкообразущие загоны с разными животными. Трактор у стога сена. Кучи навоза и корма. Мужики-работяги с добрыми и морщинистыми руками ковыряются в какой-то технике. Запах деревни, говна и свободы. Шукшинский пасторальный рай. В самом центре угодий уродливое зеленое здание в три этажа — руководство.
Захожу. «Здравствуйте». — «Здравствуйте». — «Кто у вас главный?» — «Прямо по коридору». Иду, упираюсь в табличку «Главный бухгалтер». Дверь приоткрыта. Заглядываю… Сидит мужик с трагическими залысинами и с усиками. В пиджаке. Валентин Николаевич. Можно просто Валентин.
— Валентин Николаевич. Валентин. Я вам звонил вчера. Я журналист. Вот мы приехали поснимать.
— Да-да, журналист, работайте, снимайте. Кофе будешь?
— Нет, спасибо, а как к вашим коровам пройти?
— Зачем?
— Ну я вам объяснял тему подробно. Нам же нужно с коровами пообщаться про отмену времени зимнего, хорошо ли им стало и так далее.
— С коровами? С нашими коровами? Ха-ха-ха.
— Нет, ну я фигурально выражаюсь. Пообщаться с доярками на фоне коров.
— Ха-ха-ха. Ты что, правда думаешь, что я идиот? Я МГУ закончил. Я знаю, что такое «фигурально». А я тебе говорю не фигурально, а прямо: это невозможно.
— ???
— Чтобы к нашим коровам попасть, вам нужно предъявить справки о том, что вы не болеете африканской чумой. Слыхал про такую? Это, братан, очень страшная болезнь, и она уже в Москве. А вы из Москвы. Так что без справки я своих коров снимать не разрешаю.
Я все-таки согласился на кофе. Разговор был долгим и странным. В лучших традициях Хармса. Ну как же так. Мы три часа ехали на машине, а вы нас африканской чумой встречаете. Вы тоже нас поймите, начальство, то-се. Договорились до израильских кибуцев, где африканской чумы не боятся, хотя Африка вот она, а в заснеженном пьяном совхозе в ста тысячах километров от эпицентра эпидемии все только о ней и думают. Договорились до того, что серого кардинала Суркова снять проще, чем ваших коров (этот аргумент главбуху совхоза польстил). Валентин Николаевич хотел было взвизгнуть что-то вроде «Да кто такой ваш Сурков!», но портрет Путина на стене как будто вовремя остановил.
Потом был второй стакан кофе. Мы уже и поругались. И помирились. Нашли общих знакомых в Москве и в Оренбурге. Я льстил, врал и обещал хороший пиар что есть мочи. Бесполезно. Нужна была справка, что мы не болеем чумой. Причем, по словам Валентина Николаевича, после недавних заявлений Онищенко без этой справки нас не пустит к себе ни один фермер.
Я надел шапку, картинно встал со стула и быстро пошел к двери. Стой, журналист! Ладно, хрен с тобой. Есть тут по соседству один частник. Частник пустит. Там не так строго.
Приходит частник. Примерно такой же Валентин Николаевич, только в шапке. Познакомились. Объяснил ему ситуацию. Можно?
— Ха-ха-ха.
— Справка нужна?
— Какая, на х…, справка?
— Ну что мы не болеем африканской чумой.
— Ха-ха-ха. Это тебе Николаич сказал про справку?
— Да. Только что всю душу этой справкой извел.
— Ха-ха-ха, Николаич, дай пять! (Дает пять.) Нет, никакой справки, конечно, не нужно. Это Николаич просто театрал у нас хороший. Но я к своим коровам вас не пустил бы и со справкой, и без.
— Это почему?
— Ну как вам сказать. Вы все равно не поймете меня, вы же мало того что журналист, вы же еще и не животновод.
— Ну вы попробуйте объяснить?
— Пару месяцев назад приезжали ваши коллеги. С местного телевидения. Тоже в очках. Пустил я их к коровам. На прошлой неделе трех похоронил.
— О господи. Все-таки чума?
— Да какая, на х…, чума?! Сглазили просто. Посмотрели нехорошо. Подумали плохо. Я ж говорю, что ты не поймешь. Но коровы, они же очень тонкие создания, они все чувствуют лучше людей. У них и депрессии, и дурное настроение, и вот эти сглазы вообще напасть.
А камеры ваши е…учии я и сам видеть не могу. Так что до свидания.
— …
— Есть вещи пострашнее африканской чумы. Журналисты, например.
И так в полной тишине выходит из комнаты. Шукшин был бы доволен.
Гонзо
Но так только в последние лет 5–6. До этого в России ведь всегда поэт был больше, чем поэт. И журналист больше, чем журналист. Перед ними открывались все двери всех кабинетов и всех совхозов. Человек с камерой круче Чака Норриса. Человек с микрофоном круче Рона Джереми.
Факсы, справки, предварительные ласки-договоренности, перезвоните завтра — таких проблем не было вообще. На контакт с прессой с удовольствием выходили почти все. Иногда это доходило до абсурдов. Этот абсурд, приправленный тотальным расп…дяйством и карикатурным желанием быть похожими на цивилизованную френдли-страну западного типа, делал из нас и правда самую свободную страну в мире. Где возможно вообще все.
Бывший коллега, телеоператор Андрей, рассказал по большому секрету. Андрей всегда хорошо снимал и говорил только правду.
Работал он во второй половине 90-х в какой-то совсем маленькой провинциальной, но гордой телекомпании. Этой конторе до всего было дело. И до местных криминальных разборок, и до политики побольше. А политика тогда уже вовсю плясала, смешила и болела.
И вот в Кремле должен был состояться какой-то суперважный хеппенинг с участием президента и других первых лиц. Что-то вроде нынешних путинских заседаний в джакузи-студии с журналистами. Руководство провинциальной телекомпании уже готовило командировку в Москву.
Выбрали двух самых лучших и надежных сотрудников. В смысле пьющих чуть меньше остальных. Розовощекого корреспондента и оператора Андрея — скромного, молчаливого и субтильного паренька.
День хеппенинга. Утро, Кремль, две очереди из журналистов. Запускают медленно, досматривают, проверяют документы, роются в списках. В одной из очередей стоят наши герои сами-не-местные: корреспондент и субтильный оператор Андрей.
Очередь, которую они выбрали, естественно, движется медленнее той, второй. Корреспондент решает попасть в Кремль поскорее, чтобы осмотреться, выбрать выгодную точку для съемки. Оставляет свои вещи оператору Андрею и перестраивается в другую очередь. Встретимся, мол, внутри.
Через полчаса оператор Андрей находит чуть живого корреспондента возле перил. Корреспондент бросается на субтильную шею Андрея и всхлипывает:
— Андрюша, родненький, ты прошел. Господи, прости, я ей-богу забыл, прости.
— Ты чего, е…нулся?
— Андрюша, в той сумке, что я тебе оставил, лежит… Иди поближе… Пистолет.
— ПИСТОЛЕТ?!
— Да не ори ты, придурок, мы в Кремле. Да, я м…к, понимаешь?
— Откуда у тебя пистолет?
— Оттуда. Неважно. Коллекционирую я их, может.
— Коллекционер х…ев.
— Просто забыл выложить из сумки, когда в командировку собирался, понимаешь? И сейчас вспомнил… Кошмар, как же ты прошел-то?
— Б…дь, ты понимаешь, что вообще… может… это же покушение… это же п…дец… а они, понимаешь, они мои документы посмотрели, а сумка пискнула, но они не стали смотреть. Чо делать-то будем?
— Не знаю. Стремно будет сейчас уйти, до начала. Внимание только привлечем. Да и уволят на х….
— Да. Ты идиот. Съездили в командировку.
— Прости. Что бы на нашем месте сделал Хемингуэй? Пошел бы бухнул — и за работу.
— С писто…
— Ну а что? В туалете предлагаешь спрятать, а потом забрать?..
В тот день Борис Николаевич выглядел хорошо. Говорил складно. А после официальной части был большой фуршет. Еще никогда спелые дыньки не казались такими противными субтильному оператору Андрею и розовощекому корреспонденту.
Руководство провинциальной телекомпании выписало гонзо-журналистам премии. Пистолет был потерян через несколько месяцев после возвращения из командировки. Сотрудники ФСО до этого момента так ничего и не знали. Президент Ельцин умрет в начале следующего века.
|
|
| картозия металла |
[26 Jan 2012|06:25pm] |
Повесил фотокарточку Коли Картозии в фейсбуке. Там он что есть мочи дует слону в хобот. Вроде как кто кого передует. 7 лайков.
Захожу на полвторого (место, где живет дирекция прайма в «Останкино»). Совсем еще пацан. Курс третий журфака. Секретарша Оля попросила подождать. Подождал. Из-за двери грубое мужское: «Заходи». Захожу. Сидит огромный человек, дико ссутулившись, наморщив нос, каждые три секунды поправляет очки в черной роговой оправе. «Погоди секунду, сейчас допишу, погоди». Даже не взглянул на меня.
В комнате длинный стол. На стене вместо Путина портрет обезьяны. На столе большой стакан (0,5) из-под колы. В стакане, разумеется, виски.
15 лайков.
— Ну вот, привет, я Коля. Прости, мне надо было тут переписать кое-что. Привет, ты человек с фамилией Супер? Приходи работать к нам…
Тогда что-то не срослось. Работать в дирекции я буду через пару лет. И совсем чуть-чуть. Но это знакомство, простите за пафос, оставило приятный, украшающий любого мужчину шрам на всю жизнь.
Во-первых, мы ужасно напились. Что в этом кабинете тогда случалось часто. Во-вторых, Коля за пару часов рассказал про тележурналистику больше, чем родной журфак за 5 лет. В-третьих, Картозия — удивительно интересный собеседник. Самый интересный в «Останкино» уж точно. Рассказал, например, как они с Леней Парфеновым, повышая квалификацию в каком-то зарубежье, поссали то ли в Темзу, то ли в Сену… Но самое главное, что сделал Картозия, — вместе с виски он влил тогда в меня уверенность в себя, в профессиональном смысле.
И это ощущение, как потом выяснится, преследовало всех, кто с ним работал. Да, цензура, ну и что? Делай. Что-нибудь придумаем. Придумывал. Да, х...евые цифры это соберет. В следующий раз только попробуй собрать такие же, сука, — убью. И собирали больше. Что ты в стендапах выглядишь как какающий сенбернар? Давай попроще лицо. Старались давать попроще.
19.
Летучки, которые проводил Картоз, обязательно экранизирует Вуди Аллен. Хотя Картоз сам почти как Вуди Аллен. Только ростом два метра в разложенном виде. Человек-метафора. Человек–давай попробуем. Человек–не ссы. Человек–а что если так? Человек–когда, б...дь, мастер будет готов? Если стенографировать за ним его же летучки, можно снимать кино. И оно будет интереснее его же «Пиночетов», и «НТВшников», и даже «ЦТ». Он вообще интереснее всего того, что потом показывал нам. В сто миллионов раз. Хотя то, как и сколько он работал, говорило, что за своим куском эфира он следит покруче, чем за своим, например, здоровьем.
Какой-то получается некролог. Но, вообще-то, Коля Картозия поживее многих-многих телезомби в красивых рубашках. Особенно теперь. Он вообще ребенок. Подросток. В самом нежном и лучшем возрасте. Это касается всего. Его отношения к жизни, к профессии, к словам-текстам. Я никогда не встречал такого живого и молодого мозга. Он, вообще, спит хоть когда-нибудь?
Николя Картози ужасно ругался на своих коллег. Ужасно. Даже страшно от этого становилось. Но вы видели, какие он пишет тексты? Из полного говна за корреспондента он переписывал так, что сюжеты можно было бы легко смотреть с закрытыми глазами. Как аудиокнигу.
Картон швырялся в подчиненных клавиатурой и брызгал в них кофе, как внесистемная оппозиция в прокурора. Но вы видели его недавний сюжет на смерть Стива Джобса? Он сентиментальнее, чем финал «Титаника», в нем больше любви и чистоты, чем в декабристке Ольге Романовой к своему мужу.
Николай Борисович болезненно зацикливался на рейтингах и подвергал критике все, что потенциально имело малую долю. Но вы можете по-честному назвать две-три передачи не его производства, ради которой откладывали свои дела и усаживались перед ящиком? Едва ли.
25.
В своем интервью Коля сказал, что уперся в незримый энтэвэшный потолок. Что дальше там расти некуда. И тут Коля поскромничал. За одиннадцать лет двухметровый дядя с детским лицом не уперся, а пробил все потолки телецентра и при желании мог бы давно надеть вишенку на острый конец ненавистной всем башни… По-моему, он и надел. Каждый доведенный до эфира (а не до ютуба) сюжет «ЦТ» и был такой вишенкой. Самое ценное во всех вонючих коктейлях.
32.
Неужели вы и правда думаете, что слон победит?
|
|
| man and a boy |
[01 Dec 2011|06:37pm] |
Мы, конечно, знали, что Лука нам жестоко отомстит. Любой уважающий себя эмбрион затаил бы на его месте злобу на своих будущих родителей.
Зима. Поезд Дели – Гайя. Ехать чуть больше суток. Но сейчас сезон туманов. И поэтому никаких расписаний в стране не существует. Едет — и слава богу. Поезд не такой, как в фильме «Поезд на Дарджилинг». А настоящий. Индийский поезд. В нем, кажется, едет половина Индии, спасаясь от гражданской войны, холеры и индийских гастролей Николая Баскова. Будто бы это последний поезд, убегающий из горящей столицы. И все, кто мог, залезли именно в него. Вагоны забиты так, что невозможно сходить в туалет пописать. Если рискнешь оставить свое место, то к нему, скорее всего, уже не вернешься никогда: миллион безбилетных индусиков в черных улыбающихся усах просто одновременно вытянут ноги — и места для тебя не будет. Короче, нормальный индийский поезд.
Билетов в бизнес-класс уже не было. И мы с беременной женой оказались среди всех этих людей. Были еще беженцы из Тибета. Аккуратно выбритые маленькие тибетцы в своих идеально чистых красных платьях ехали в малюсенькую деревню Бодгайя. Там — Мекка для буддистов. Там Гаутама под специальным деревом Бодхи все для себя решил. Там иногда зимует далай-лама четырнадцатый. Туда же едем и мы. Я, моя жена Юля. И трехмесячный эмбрион Лука — мой сын.
Я не верю в знаки свыше. Да и в существовании Сиддхартхи иногда сомневаюсь. Но на этот поезд Господь точно наслал проклятие. Токсикоз у жены начался именно здесь и сейчас. Юлю рвало, как Джима Моррисона перед концертом. Без остановки. Долго. Мучительно. Что есть силы. Только и успевай менять пакетики, каким-то чудом взятые с собой. Испуганные индусы не знали, куда себя деть. Предлагали какие-то народные снадобья, корешки и затянуться гашишем. Продавцы бесплатно наливали чай. Тибетские беженцы били в свой барабанчик и не переставая читали «Ом мани падме хум» за здравие моей жены. Нашелся даже один на весь поезд проводник: толстый вспотевший пакистанец с гаечным ключом и зубочисткой между беззубыми деснами… Ничего не помогало. Лука бунтовал: «Куда вы, придурки, поперлись? У вас же теперь есть я!»
Мне говорили, что жизнь изменится. До этого мы шесть лет подряд зимовали в Индии. Хотели зимовать и дальше. Но сын решил, что будет иначе. Следующей и еще следующей зимой мы сидели дома и ели новогоднее оливье вместо масала-досы. Это была первая и самая безобидная жертва. Бог с ним, с Индостаном. В конце концов, в Варанаси за последние десять тысяч лет не изменилась даже цена на велорикшу. Не изменится и к моей старости, когда я буду посвободнее.
Но потом мы лишились и Москвы. В Москве у нас была не очень уютная и не очень удобная съемная квартира, куда с трудом бы влезали три человека. В Москве много машин, развлечений и нет бабушек. Пришлось переехать в Подмосковье, в родной Дмитров. Там есть чем дышать, сердобольные бабушки и из развлечений только супермаркет Spar по выходным. Но сыну так будет лучше.
Когда малыш еще совсем малыш, он много спит. Ест. И ходит в туалет. И, кажется, это очень просто. Ты просто катишь его коляску, как колесо Дхармы. Катишь и катишь. Катишь и катишь. Катишь и катишь. Он иногда просыпается, ты его кормишь. Переодеваешь. Он засыпает — и ты снова катишь. Вот тебе и все просветление. Медитативный цикл, лишенный всякой суеты. Приятная зияющая буддистская пустота. Ты много дышишь, слушаешь айпод и думаешь о том, на что никогда не было времени. Только колесики поскрипывают. А ребенок посапывает.
«Ты с ума сошла, что ты все время ноешь? Это же кайф. Весь день гуляешь, а он спит», — упрекал я свою вечно расстроенную жену. Жена смотрела на меня грустными глазами уставшего сенбернара и просила… хотя бы понимания. А я не понимал, что я должен понять, и уезжал в очередную командировку, переполненную событиями, новыми людьми и эмоциями.
Я все пойму через пару месяцев, когда Юле по самым сраным обстоятельствам придется уехать к своей больной маме на месяц. И оставить меня с собственным сыном один на один. Ну, думаю, фигня же. Мои предки сорок лет мотались по пустыне без воды и еды. И ничего. Месяц с полугодовалым сыном? Пф.
Все инструкции висели на холодильнике. Утром — 240 граммов смеси с добавлением трех ложек каши. Обед, полдник и ужин. Разные цифры, во сколько он точно должен спать, во сколько купаться, во сколько любимый мультик по дебильному пропагандистскому, но единственному в стране детскому телеканалу «Карусель». На полочке — целый стратегический запас конины в баночках. Другое мясо Лука тогда почему-то не ел. Только конину с добавлением чернослива. Миллиард подгузников под кроватью. Виниловый проигрыватель, пластинки и все макбуки — под потолком: в последнее время Лука ими заинтересовался, и Юля решила их спасти. Нашу первую ночь вдвоем мы провели, как и все следующие. Лука мирно спал на середине большой родительской кровати. Я лежал с самого краю, трепетно держал его за ручку и охранял его сон, только под утро проваливаясь в какое-то забытье. Но очень ненадолго.
Семь утра. Сын давно на ногах. На коленях, если точнее. На моем лице, если еще точнее. Есть люди, которых я никогда не смогу понять. Это те лжецы, которые, захлебываясь от счастья, рассказывают нам всем, как круто и просто иметь маленького ребенка. Кем же это надо быть, скажите мне, чтобы год каждый день, несмотря ни на что, несмотря на бессонницу, несмотря на то, что до двух ночи мыли полы (а это иногда единственное время, когда на это есть, извините за мой русский, время), несмотря на то, что у малыша всю ночь болел живот и он по этому поводу орал что есть мочи часа три подряд… Так вот, несмотря ни на что, просыпаться целый год в семь утра и получать от этого искреннее удовольствие? Конечно, мастера йоги учат нас просыпаться каждый день с первыми лучами солнца… Но это другое.
Кто на этой планете искренне радуется тому, что год не спит нормально? Никто. Я обращаюсь к вам, мамаши с синяками под глазами! Хватит врать. Вы все страдаете. Вы еще слишком молоды, чтобы по-старчески просыпаться с первыми лучами солнца и с улыбкой, прислонившись к радиоточке, завтракать в семь утра. Вы не пенсионеры, чтобы от этого кайфовать. Вы хуже. Вы молодые родители.
К этому нельзя привыкнуть. Очень хочется спать. Ну пожалуйста, Лука, еще полчасика. Просто полежи рядом. Папа очень не выспался. Все еще спят. Все собачки. Все котятки. Все птички. Все, бл…дь, даже гребаные позитивные диджеи утренних радиоэфиров спят. Давай и мы поспим чуть-чуть. Говоришь все это с закрытыми глазами, не веришь, что начался новый день. Начался неприлично рано.
Ты приходишь в какое-то оцепенение. И даже не от того, что дико хочется спать, а от осознания того, что впереди новый день и он ничем, черт возьми, ничем не будет отличаться от вчерашнего или завтрашнего. Никаких новых событий, людей и эмоций, как в интересных командировках.
Маленький ребенок — это чудовищная дисциплина. Ключевое слово — «чудовищная». Пострашнее армейской. Ты четко понимаешь, что тебя ждет через пять минут. И через пять часов. Встали, поели, поиграли в игрушечный руль. Оделись, прокатились с горки, уснули. Проснулись, поели, поиграли в игрушечный руль, оделись, прокатились с горки, уснули. Иногда игрушечный руль меняется на пирамидку. А горка на качели. И уже это ничтожное разнообразие воспринимается как разнообразие. Этот набор действий уничтожает тебя как личность с двумя высшими образованиями.
Через четыре дня я начал пробовать выцарапывать хоть десять минут на себя. Но всякий раз, когда ты ложишься на диван и открываешь «Фейсбук», накатывает такая ненависть к самому себе… Твой собственный сын одиноко скучает на полу с ненавистной неваляшкой, а ты, свинья, уставился в ленту друзей, бессмысленно ненавидящих в интернете Путина... Какого черта? В итоге я сползал к Луке и неваляшке или плелся на кухню готовить конину (готовить — громко сказано, надо просто открыть баночку).
Вот что еще страшно. Он не разговаривает. Конечно, я все время что-то рассказываю, комментирую и пою. Включаем новости, я объясняю Луке, где корреспондент врет и почему у премьера руки по локоть в крови. Садимся листать книжку, я с выражением читаю и стараюсь вжиться в образ лирического героя «Доктора Айболита». Едим конину, я скачу как лошадка и рассказываю про вивисекцию и вегана Моррисси. Но разве это общение?
Вы, лживые мамаши с синяками под глазами, расскажите мне, как получить удовольствие от общения с человеком, который ни на один ваш вопрос или реплику — из недели в неделю, из месяца в месяц — ничего не отвечает? Это страшнее и мучительнее неразделенной любви. Разговор в одну сторону. Я знаю, что когда-нибудь он заговорит, но он не говорит. Он просто смотрит на тебя. И иногда дарит безмолвную улыбку. Но этого так мало.
У нас в городе есть лес. Ну как лес — скорее небольшой сосновый парк. Там тихо и приятно. Там ничего не происходит, хороший воздух и, как в Варанаси, за последние десять тысяч лет ничего не изменилось. Идеальное место для гуляния с детьми. Этим там и занимаются. Туда ходили и мы с Лукой. Четыре часа в сутки мы не вылезали оттуда. Разговаривали с деревьями, искали дятлов и играли в свой провинциальный пикник «Афиши». Я включал маленький магнитофон с песнями «Джуниор Бойз» и Кортни Лав, а Лука под них засыпал — все как в Коломенском. Если посчитать километры, которые изъездила в этом парке наша коляска, можно точно доехать до Петербурга и обратно.
Там я предпринял попытку своей собственной социализации в своем новом статусе. Сидение в четырех стенах в компании безмолвного сына нужно было разбавлять хоть какими-то диалогами. Все друзья — на работе или на Гластонбери. Родители ремонтируют дачу. В общем, списав себя со счетов, я решил окунуться в новый для меня мир мамаш с колясками. Тех самых, которые годами не спят, мало моются, мало занимаются сексом, забыли, когда в последний раз делали маникюр, воюют с бестолковыми педиатрами и уже отчаялись найти хорошую няню (потому что на планете их, кажется, меньше, чем некоррумпированных политиков).
Эти бедные женщины — вся скорбь русского народа. Эти люди превратились в обои своих унылых двухкомнатных хрущевок. Они, как и я, катят свои скрипучие коляски и, как и я, скучают по полноценной жизни, но почему-то боятся признаться об этом вслух. Вместо этого я слышал примерно четырнадцать тысяч рассказов про разные виды пищевых аллергий. Про то, что в «Кораблике» сок дешевле, чем в «Карапузе». Про то, что срыгивание — это нормально до года. Про то, что подгузники трусиками лучше, потому что не протекают и их удобнее надевать.
К третьей неделе своей социализации я, наконец, стал неплохо разбираться в женской груди. От скуки я сходу мог определить, кто еще кормит, а кто уже давно нет. У кого очень пострадали соски, а кто держится молодцом. Кто злоупотребляет лифчиками с жесткими чашечками, чтобы скрыть неминуемые послеродовые потери, а кто, наоборот, за открытость и естественность. Я, наконец, узнал, что есть такие тетки, которые намеренно с самого рождения ребенка отказываются от грудного вскармливания, чтобы сберечь свои формы. С ними я даже не пытался подружиться. По-моему, это фашистки.
Я вклинивался со своей коляской в группки несчастных мамаш и просто разговаривал. Мамаши за десять минут в меня влюблялись. Во-первых, потому что других мужчин в этом парке не видела ни одна сосна. Даже самая высокая и древняя. Это очень женское место. А мужчина, да еще и с коляской — это по здешним меркам очень круто. Во-вторых, я мог легко поддержать разговоры про пищевую аллергию, подгузники трусиками и соски chicco. В-третьих, в это время я выстриг себе нехилый ирокез и был таким же красивым, как Максим Семеляк в свои лучшие писательские годы. Ну и, в-четвертых, и это самое грустное, каждая третья мамочка с коляской оказывалась матерью-одиночкой. Им так хочется влюбиться. Хоть в кого-нибудь. И это окончательно погружало меня в послеродовую депрессию. Дмитровский парк — это, конечно, не Бодгайя. Вместо дерева Бодхи там всего лишь сосны. Да и я ни разу не Гаутама. Но кое-что я для себя тоже решил.
Выносить этот адский физический труд, это беспробудное материнское одиночество (а материнство — это всегда одиночество, никто до конца не поймет маминых страданий) без мужа, который между своих интересных командировок хотя бы как-то что-то, — это настоящая человеческая трагедия и конец света в отдельно взятой плохо отапливаемой квартирке в панельном доме.
Армия матерей-одиночек — это какая-то особая каста униженных и оскорбленных людей (униженнее, пожалуй, чем хиджру в индийских поездах), занимающихся отчасти самобичеванием. Эти женщины, улыбчивые на людях, на самом деле грустнее и обреченнее сценариев всех фильмов фон Триера. А те мамаши, у кого семьи все еще есть, вот-вот их развалят своими руками. И сами виноваты.
Почти все мамаши с появлением ребенка совершают одну и ту же ошибку. Не знаю, кто им сказал, что малыш — это центр вселенной, что все должно быть только вокруг него. Время, внимание, заботы, любовь, раздражение и все остальное… Хватит врать, мамочки. Ребенок в семье — это не самое главное. Главное в семье — это, снова простите за мой русский, семья. Ограничивать свою вселенную подгузниками и неваляшкой — ошибка (которую я сам совершал каждый день). Бежать сломя голову в семь утра готовить кашу — ошибка. Сначала поцелуйте мужа (если он есть), а каша потом. Иначе муж (если он есть), сами не заметите как, начнет целоваться с кашей, а не с вами. Не смотреть по сторонам, не слушать музыку, не читать «Фейсбук» про Путина и не иметь ни одной темы для разговора (кроме подгузников) со своей семьей — это ошибка. Не заметите, как подгузником, пользуясь терминологией Андрея Лошака, станете вы сами. Причем использованным.
Да и в Индию следующей зимой мы зря не поехали. Луке бы наверняка понравился и этот поезд, и этот масала-чай, и даже один на все вагоны беззубый проводник-пакистанец.
Юля вернулась в последние дни августа. Мы с Лукой как раз доламывали неваляшку.
— Ну как вы тут?
— Я тебя люблю.
|
|
| ? |
[09 Nov 2011|12:25pm] |
|
Чуваки, зачем вы меня френдите и френдите? Я сюда захожу раз в 4 года. Ничего не пишу. И вообще, уже 2011 год.
|
|
| лондон коллинг |
[02 Oct 2011|09:35pm] |
I saw the crime. Mmmm. Прошипел кто-то в соседней кабинке. На мне расстёгнутые джинсы, я в туалете, писаю. Mmmmm. I saw the crime. На этот раз с каким-то блаженным придыханием опять из соседней кабинки. Слава богу, я заканчиваю, подумал я и в этот момент почувствовал у себя на плече чью-то руку. I saw the crime, на этот раз раздалось уже в моей кабинке. Я повернул голову и увидел потасканного небритого мужика с уродливыми прищуренными глазами как у Игоря Сечина. I SAW THE CRIME! Прокричал мужик и плотнее сжал свой член в руке. Я сделал тоже самое (от испуга, примечание Глории Гейнор) и с фальшивым спокойствием вспомнил единственную фразу по-английски: get lost! А на улице меня ждала улыбчивая и милая Саша Боярская, переехавшая пару лет назад в самый лучший город планеты. Так Лондон поздоровался со мной. Hello с членом в руке и прищуром грязного туалетного извращенца. «Ну что», - сказала Саша поправляя кудряшки, - «Пойдём дальше? В Сохо есть отличный бар, про него даже у Pulp песня есть».
Привет, Филипп.
Вот уже вторую неделю я живу на самом юге Лондона. В Брикстоне. В очень приветливой семье. Сплю на полу. Ем китайскую лапшу на завтрак, обед и ужин. Вместо вечернего чая – у нас кувшин, забитый AK47 (один из лучших сортов марихуаны, примечание Элтона Джона). «Это же 10 лет тюрьмы в Москве», - сказал я хозяину квартиры. Хозяин квартиры выдохнул и парировал философски: «10 лет тюрьмы в Москве… и 3 месяца счастья в Лондоне. Кому из нас повезло больше?». Всё, что происходит в этой квартире, напоминает мне фильм «Уитнейл и Я». Иногда, особенно по вечерам, я даже думаю, что всё это не по-настоящему. Я на полу в Лондоне. За окном каждые 40 секунд полицейские сирены и африканская ругань. Рядом со мной недоеденная лапша с креветками ещё с позавчера, на проигрывателе вовсю скрипит пластинка Питера Тоша… Господи, Филипп, и какие мне нужно подобрать слова, чтобы ты мне поверил, что я вообще-то на работе. В служебной командировке. Мне надо снять 23 минуты про Лондон, не поместившийся в путеводитель «Афиши». И в лучшем случае получить пиздюлей от пакистанских драгдилеров и алжирских сутенёров. Не зря же я высшее образование получал.
Пару лет назад Брикстон был суровее. Тут жили парни с яйцами и дредами. Достать тут пушку было так же легко, как наркотики в РУДН. Получить перо в бок тоже. Говорят, тут какой-то мировой рекорд поставили: каждый день по 5 ножевых ранений на протяжении нескольких лет. Кровь буквально лилась рекой. Сейчас в Брикстоне не так интересно. Парни с яйцами и дредами никуда не делись. Но на улицах появились и другие люди. Это называется джентрификацией. Когда в неблагополучный райончик вдруг начинают селиться художники и богема, потому что тут дешевле. Их примеру следуют другие художники и другая богема. И со временем уже никто и не вспомнит, что когда-то тут жила самая влиятельная и мощная ямайская диаспора. По-моему, это здорово. Представляешь, Филипп, если завтра все наши хипстеры, геи и музыканты вдруг переедут с Китай-Города и Цветного Бульвара в Капотню? Хотя… даже и не знаю, кого в таком случае больше жаль: хипстеров, пацанов из Капотни, или владельцев клуба «Пропаганда». И это первый шок (после прищура Игоря Сечина в туалете, примечание Роуэна Аткинсона), который я испытал в Лондоне. С одной стороны всё до тошноты предсказуемо и стабильно, люди отмерили себе по 200 лет жизни и аккуратно ухаживают за своими садиками с грёбаным стручковым горохом. С другой – город живёт и меняется с каждым вздохом.15 минут ходьбы и город уже другой. Не тот, что 15 минут назад. И не факт, что через пару лет огурец Фостера не станет конюшней, а Ноттинг Хилл не снимет с себя дорогие замшевые сапоги и не превратится в последнее пристанище разбойников и наркоманов. Не удивительно, почему Лужков так хотел получить вид на жительство именно здесь. Люди, жизнь которых переворачивается с ног на голову в один день, тянутся сюда, как пчёлы на цветы. Пример с мухами и говном некорректен. Кажется, в Лондоне самые убогие и тоскливые районы живут гораздо благополучнее московских учителей и врачей с дипломами МГУ.
Местечко Хакни на востоке Лондона громили с особой любовью. Ещё бы, тут целые кварталы принадлежат бенефитчикам (безработным, существующим за счёт государственного соцобеспечения, примечание Алексея Кудрина). Их реально очень-очень много. Они живут в бесплатных государственных квартирках. Каждые две недели получают примерно 180 фунтов и не очень спешат устраиваться на работу. Нашёл работу – потерял бесплатное жильё и еженедельные выплаты. Бенефитчики предпочитают совмещать халяву с наркоторговлей. Окей, так, конечно, делают не все. Так делают все, кого я успел встретить.
Может быть ты видел в ютубе ролик - у него сотни тысяч просмотров – где пожилая темнокожая тётка с клюкой ломится в самый хаос погромов и своей огромной африканской грудью кидается на молодчиков с ножами: мол, вы подонки вонючие, не для того Мартин Лютер свою жизнь потратил, чтобы вы все его труды и речи в защиту темнокожего населения свели на нет одной неприятной лондонской ночью. Вы, мол, уроды малолетние, рушите 20 лет трудов и стараний всего британского темнокожего комьюнити: на нас опять будут тыкать пальцем и переходить улицу при встрече. Зовут эту бабушку Полин. Я её нашёл.
Она тоже живёт за счёт государства. Не платит ни за что. Даже за телефон. Дома у неё две спальни, кухня и прекрасный вид из окна. Чтоб ты понимал, она пенсионерка, у неё был рак, ей трудно ходить. И я не уверен, что она продаёт наркотики. Но. Достучаться до неё я не мог минут 17. Ждал пока по сторону двери закончится очередной трек (очень громко играла музыка дома, примечание Валентины Матвиенко) и в паузах между песнями звонил снова и снова. Полин слушала очень вязкий и модный даб. Когда она решила сменить пластинку, я стал звонить настойчивее. Услышала. Дверь открыла огромная белозубая улыбка. «Оу май гад! Рашн телевижн! А я не успела волосы приделать. Кам ин, секси гайз». И уходит в ванную комнату приделывать косички к затылку. На подоконниках вместо привычных рассады и чайных грибов – горшочки с марихуаной. На стенах вместо привычных ковров с котятами и оленями – постеры со звёздами фри-джаза и реггей. Над унитазом вместо привычного плаката с голой бабой или Юрой Шатуновым – постер с фотографиями и краткими жизнеописания всех родственников Императора Хайле Силассие.
Пенсионерка Полин вышла из ванны уже с косичками и с кучей виниловых пластинок под мышкой. В свободное от пенсии время бабуля выводит новые сорта марихуаны (в религиозных целях, примечание Геннадия Онищенко) и работает диск-жокеем на пиратской радиостанции. Ну а что, всё равно у её подъезда даже лавочки нет. А семечки в Лондоне по старой привычке грызут только русские эмигранты. Остаётся марихуана и пиратская радиостанция. Вспоминается великая журналистская фраза из одного НТВшного сюжета про малоизвестные биографические факты Хрущёва: «… а перед самой смертью Никита Сергеевич увлёкся гидропоникой…».
Полин провела меня по району и показала, где и как громили город. За одну ночь тут сломали и спалили всё. За двое суток местные жители навели здесь полный порядок. Кое где не успели вставить стёкла. Кое-где не успели вставить дверь. Но никаких ужасов нет. В этом городе так принято: каждый кусочек земли или имущества должен быть под присмотром. Все за чем-то ухаживают. И что-то любят. Но кто тогда громил?
Пенсионерка говорит, что громили примерно те, кто на следующий день с инструментами наводил порядок. Если не они сами, то их родственники точно. «Люди в ту ночь просто превратились в животных. Переклинило. Бац и всё. А потом какие-то взрослые ушлые негодяи воспользовались ситуацией и сделали глобальную смс и твиттер-рассылки: остановим произвол полицейских, выходи на улицу и верни город себе, богатых и бедных стало слишком много… и так далее. Обыкновенная справедливая риторика, вложенная в уста негодяев, как известно, приводит к ядерным взрывам», - участливо причитает Полин. Этих парней в капюшонах из социальных квартир раскрутить на уличный хэппенинг… не надо много ума. Полин говорит, что виновато государство. Оно не даёт возможности брызжущим агрессией и тестостероном ребятам хоть как-то планировать свою жизнь. Если ты на бенефитах, у тебя нет шанса: на тебя априори смотрят как на говно. И перестать быть говном сложно – мало кто откажется получать 360 фунтов в месяц и бесплатную квартиру (московские студенты за жильё примерно такого же качества платят полторы тысячи долларов в месяц, примечание Елены Батуриной). Получается замкнутый круг. И государство уже давно не знает, что делать. Тянет время и закидывает проблемных парней английскими фунтами, но это всё равно, что лечить пневмонию горячим чаем с малиновым вареньем.
«Это генетический мусор. Это ублюдки. Это прирождённые бездельники и уроды. Платить уебанам за ненападение нельзя. И погромы - тому подтверждение». Это я выбрался в центр, чтобы встретиться с Женей Чичваркиным. Он тут с 2008 года живёт. Не по своей воле. Но выглядит очень свежо. В зелёных японских джинсах и в розовом французском шарфе. Всё как обычно. Только за спиной Биг Бен, а не Кремль. Живёт он в хорошем районе и вот-вот откроет свой магазин элитного вина. В магазине будет очень дорогая бронированная витрина. В неё можно будет въехать на танке и с витриной ничего не произойдёт. Женя очень возмущён погромами и очень доволен своей жизнью здесь. Развлечений, правда, мало. Ездит с семьёй за грибами – ещё одна, после семечек, распространённая русская привычка за бугром. 31 числа ходит на акции против Путина к посольству и иногда даёт интервью журналистам. Мы мило прогулялись по Оксфорд-стрит, заглянули в русский ресторан «Гудман» и забавы ради навестили лондонское отделение «Народного Фронта». У «Народного Фронта» хороший и звучный адрес - Пикадилли 118. На сайте организации нам обещали 10 тысяч англо-русских членов, но мы там встретили всего двух. Оба были в недешёвых, но дурных и безвкусных костюмах и с усами. Один походил на таксиста из Геленджика. Другой на гастарбайтера из Кишинёва. При виде нашей телекамеры члены «Народного Фронта» сделали вид, что они англичане и не говорят по-русски. Но потом вспомнили, что фронт всё-таки народный и сказали, что сейчас начальства нет на месте и разговаривать с нами они не могут. В общем, русские люди не подводят нигде: разговаривать без начальника нельзя ни в Пензе, ни на Пикадилли 118. Чичваркин уверен, что это КГБшники. А ещё он сказал, что ублюдки в капюшонах бомбили не те места и не тех людей, которые следовало бы.
Я встретил в Лондоне ещё одного Женю. Ему чуть за 20. Маленьким мальчиком с поддельным паспортом он переехал в Лондон с родителями. Родители развелись. Дела пошли не очень. Потом были проблемы с работой. В общем Женя надел широкие штаны и кепку, стал здорово читать рэп и пару лет назад не работая заработал себе на Лексус. Он тоже не бенефитах. Живёт с мамой в такой же квартире, как и африканка Полин, в местечке, больше похожем на главную базарную площадь в Дели. Здесь самая плотная застройка кансилфлэтов (социальных лачуг, примечание Владимира Ресина) в городе. Унылые дома с обшарпанными стенами образуют целый город в городе. В квартирах этих домов выращиваются и фасуются наркотики, хранится оружие, принимают душ уставшие и нездоровые проститутки… происходит всё то, за что мы любим старика Тарантино. Здесь всё живёт и работает по своим законам, не пересекающимися с Британскими. В этих дворах бегают чумазые дети, в 15 у многих есть пистолеты. В 16 – жёны, любовницы и собственные дети. В 18 – почти все имеют условные сроки. В 19 – реальные. Это инкубатор вечных бенефитчиков. Трафальгарская Площадь и модный бар в Сохо, о котором поёт группа Pulp, здесь никого не интересуют. В эти дворы никогда не приедет полиция. И улыбчивая новоиспечённая англичанка Саша Боярская сюда тоже не приедет. Дураков нет.
Кроме Жени я не видел здесь ни одного белого человека. Справа пакистанские магазины, слева индийские. Торговцы, ясное дело, между собой враждуют. Каждый день здесь поножовщина, как и в Брикстоне. Лондонская война пост-кодов (в Лондоне все районы имеют свой почтовый код, примечание Льва Новожонова) – не шутка и не преувеличение. «Это как у нас в 90е металлисты недолюбливали рэперов, а деревенские городских. Только здесь SW2 4EE очень недолюбливают N3 2BU», - говорит Женя. Сферы влияния, территории, старые раны, кровная месть, а помнишь твой знакомый с истлондона приехал на юг и кинул моего брата? и так далее. «Всё это зашло довольно далеко», - объясняет Женя, сопровождая свой рассказ жуткими историями о том, как ежедневно восток режет запад, а север отстреливает южан. «Участвуют в этих войнах в основном бенефитчики. И знаешь что? За всю историю Великой Британии все, абсолютно все посткоды на несколько дней помирились. На время погромов». Они все вместе били витрины и вытаскивали пылесосы, они все вместе кидали в копов булыжники и воровали кошельки и айподы у туристов, они все вместе обещали трахнуть королеву и наверняка бы трахнули, если бы это безумие не сошло на нет. Так же стихийно и неожиданно, как и началось. И полицейские здесь совершенно не при чём.
Руслану нет и тридцати. У него очень дорогая «вольва», белая куртка, странный юридический статус и плохой английский. Пока он любезно везёт меня из истлондона домой в Брикстон, успевает рассказать, как здесь за год можно заработать миллион фунтов, как можно купить макбук за половину цены, как можно обмануть любой английский банк, как его друзей с 4 миллионами кэша принимали разведчики из Ми-6, как можно летать британскими авиакомпаниями бесплатно, как не платить штрафы за нарушение пдд, как отмыть состояние на благотворительности, почему русские бандиты скупают Лондон с потрохами… Руслан добрый и приятный парень. Несёмся 180 по специальному дорожному участку, отведённому для общественного транспорта. Громко играет пиратская хип-хоп радиостанция (в Лондоне очень популярны пиратские радиостанции, примечание Алексея Венедиктова). Дальше прямая речь. «Понимаешь, ман, в этом городе нужно очень сильно постараться, чтобы тебя приняли. Нужно долго и громко стучать в двери правосудия, чтобы тебе открыли. Нужно быть полным дебилом, чтобы бедствовать или вкалывать у станка, как у нас в Рашке. Это круто и приятно. Здесь проще делать дела. К тебе не подойдут на улице и не спросят документы. У тебя никогда и никто не отнимет бизнес. У мусоров нет с собой оружия. Запрещено. Ориентируешься в посткодах – не будет проблем с паками (пакистанцы, примечание Андрея Лошака) и с быдлом, кстати, до сих пор не знаю, как будет «быдло» по-английски. Если ты сечёшь, где в городе висят камеры – ты вообще, блядь, человек-паук, ман. Этим пользовались погромщики. Это их джунгли. Они прыгали как обезьяны от одного магазина к другому. И теперь у них столько рождественских подарков дома, сколько у тебя за всю жизнь не было, ман. Это тебе не Москва, ман, не марш, блядь, несогласных. Тут тебя дубинками бить никто не станет. У мусоров во время райотов (бунтов и беспорядков, примечание Владимира Путина), ты пойми, была, есть и будет чёткая инструкция. За пределами этой инструкции мусоров не существует. А что это за инструкция? Стоять на улице и следить, чтобы погромщики не причиняли физический вред гражданам. Вот и всё. Только на четвёртый день, ман, ты подумай, на четвёртый, мазафака, день им в инструкцию добавили пунктик про то, что они могут использовать резиновые пули и водомёты. Так на четвёртый день всё что можно было разграбить – давно разграбили. Орангутанги сидели по своим ссаным квартирам и пялились в телики. Мусора вели себя как балерины и не дай бог кто нарушит инструкцию правительства – пиздец, скандал и всех министров-силовиков на свалку. Представляешь, Нургалиев, блядь, в шоке был бы. Столько полицейских и ни одного жемчужного прапорщика, ман. Ни одного. Потому что здесь все уважают закон. Ну почти все. Ха-ха. Кстати, ты представь, 1000 русских участвовали в погромах. Мне лично смски на русском на мой блэкбери приходили. Но я серьёзный человек, у меня плазмы и кроссовки есть».
Прошу остановить Руслана на автобусной остановке в Брикстоне. До дома минут 15 быстрым шагом. Другим по вечерам тут не ходят, несмотря на джентрификацию. Кебаб. Парикмахерская, в которой толстая негритянка лениво доплетает косички такой же толстой негритянке. Пахнущая на всю улицу сгоревшим маслом забегаловка с китайским фастфудом. Бездельники с яйцами и дредами у магазина стоят с самого утра и зарабатывают на Лексус. И ещё постоянный звук полицейских сирен, который местные любовно называют брикстонской симфонией. Я надеваю капюшон, чтобы слиться с толпой. Засовываю руки в карманы, чтобы не спиздили кошелёк и айфон. А на бумажке у меня аккуратно записан пост-код моего района и несколько фамилий местных авторитетных ямайских барыг. Это мой бронежилет. До Трафальгарской площади отсюда 20 минут на метро. До отличного итальянского бара в Сохо, про который поёт Pulp, примерно столько же.
Если со мной что-то случится, Филипп, передай всем, что с тем парнем в туалете у меня ничего не было.
|
|
| Как там вообще люди живут. Рим. |
[15 Jul 2011|10:21pm] |
Римские каникулы без пиццы, пасты и Колизея. Нонна Мордюкова в фонтане Треви и симпозиумы фут-фетишистов на обломках великой империи. Эксклюзивное интервью с Дольче и Габбаной и инфа 100% от Папы Римского. Кто скрывается в тени джелатерий и как стать иконой стиля за €10. «Как там вообще люди живут» — программа о мире, каким мы видим его из Дмитрова.
|
|
| львиная доля |
[14 Jul 2011|12:53pm] |
Филипп, только между нами.
Такой классовой ненависти, как на этой закрытой вилле на окраине Канн, я не испытывал никогда. И дело не в том, что я родился и вырос в рабочем посёлке со стыдным названием, а вместо игрушек была кухонная утварь… Но просто когда русские люди по уши в Yamomoto с раздутой от Moetа печенью, с приторными улыбками от всех возможных в их жизнях удач разговаривают друг с другом по-английски, мне хочется прямо в своих шортах, рубашке и конверсах прыгнуть в их золотой бассейн с бирюзовой водой. И, накупавшись, в него помочиться. Так мы и сделали. Был скандал.
Мы – это я с оператором. И четверо моих друзей, которые по счастливой случайности оказались в это же самое время в Каннах. Друзьям чуть больше 20 лет. Кирилл и Миша бросили университеты и работают в самых крутых в мире рекламных и креативных агентствах вроде BBDO. Ваня и Игорь закончили МГУ и снимают на мой вкус самое лучшее промо в мире для разных компаний и клубов. Все мы тут так или иначе фестивалим на Каннских Львах. Ребята участвуют в конкурсе (50 тысяч рублей с человека за участие плюс портфолио), я всё это документирую для телезрителей. И не сходить на вечеринку к русским рекламщикам на их роскошную виллу мы просто не могли. Это тоже часть работы.
Вот режиссёр Рома в винтажном клетчатом пиджаке. Когда он подходит к незнакомым выпивающим рекламщикам, то сразу как будто оправдывается: я не хипстер, это настоящий пиджак из 70х годов, а это мой американский паспорт, и вообще я гламурный гастарбайтер. Прописан в Нью-Йорке, а рекламу пива снимаю в Москве.
Вот екатеринбургский креативщик Женя с кристаллами Сваровски в ушах. Подсаживается к нам и в шутку призывает сжигать гомосеков в печи. Женя с коллегами, кстати, уже получили бронзового льва за рекламную кампанию туалетных освежителей воздуха. Смысл в том, что на освежителях надо печатать отрывки из классической литературы и таким образом возвращать некогда самой читающей стране в мире её прежний статус.
Ну и как нам было не помочиться в бассейн?
Вообще, Канны, конечно, оказались тем местом, репутация и слава которого бегут далеко впереди реального положения дел. Канны - это малюсенькая деревня с приятной набережной, одним большим бульваром и десятком узких улочек и закоулков. Если на секунду стереть ластиком с туристической карты знаменитый на весь мир Дворец Фестивалей, то делать здесь просто нечего. На весь город три красивых дома, два вкусных ресторана и один хороший магазин со шмотками. Ну и яхты. Но яхты – это сто процентов туристическая забава. Как покататься на банане в Турции. Все 70 тысяч местных жителей эту забаву искренне ненавидят и говорят, что от этих яхт одни проблемы: грязно, шумно, купаться опасно и вода уже давно не прозрачная, в бензиновых разводах. И правда, Филипп, не сочти за красное словцо… Первое, что мы увидели подойдя к морю, когда только приехали в эту Мекку пляжных миллионеров… это сиротливо и как-то печально болтающаяся в морской воде женская прокладка. Стрессовая ситуация. Я даже в Сочи такого не видел.
Зато люди здесь живут до неприличия расслабленные, загорелые и красивые. То, что можно взять от южного климата, они взяли сполна. Бабулечки за 60 с удовольствием валяются на пляже топлес. И если бы европейская мораль позволяла, думаю, бабушки с удовольствием стянули бы с себя и трусы. Стесняться бабулечкам точно нечего. Так здорово женщины в таком возрасте не выглядят нигде. Мишу, Кирилла, Ваню и Игоря даже пришлось пристыдить герантофилией. Только между нами, Филипп.
Вечерами все эти каннские бабулечки надевают белые юбки. Их шоколадные мужья, вышедшие на пенсии ещё когда Де Голль только начал набирать политические очки, надевают такие же белые штаны и рубашки Ральф Лорен… Все высыпают на набережную и каждый божий вечер допоздна танцуют. Обнимаются, целуются, крутят и вертят своими подтянутыми попами. Кто в инвалидных коляска – танцуют в инвалидных колясках. И в этот момент чувствуешь себя той самой сиротливой использованной прокладкой, вспоминая как проводят вечера наши пенсионеры. Точно такие же старые люди, родившиеся с точно таким же правом быть счастливыми и красивыми.
Во время фестивалей жизнь в этой деревне ускоряется. Такси дорожает раза в три. Гостиницы и кафе безнадёжно забиты, а местные жители совсем растворяются в толпах молодёжи с бейджами. Канны превращаются в интернациональный, мультикультурный, всех цветов радуги и всех языков планеты город. Уж кого я тут только не встретил! Даже креативщиков из Минска в рэйбанах. Есть и такие. Всё потому, что одно участие в Каннских Львах, вне зависимости от результатов, это уже круто. Это уже хорошая история в твоём личном резюме.
Арина Авдеева, взявшая от России золото (впервые за кучу лет) за рекламную кампанию «Лего», говорит, что вообще-то для европейских стран иметь золотых львов – это норма вещей. Без этого с тобой на рыке ни один нормальный человек и говорить не станет. Рекламщик без льва – всё равно, что стоматолог без врачебного диплома. И очень приятно, что свои зубы, кажется, начали жалеть и у нас. Эволюция от «куплю жене сапоги» до вполне себе уровня налицо: стольких участников от России и стольких наград как в этом году, не было ни разу за 58 лет. Страшно и представить, что и как мы могли рекламировать 58 лет назад…
Во Дворце Фестивалей уже подташнивает от креатива. Им тут всё измазано. Стены, пол, столы и стулья. Повсюду большие холодильники с газировкой и автоматы с бесплатным мороженым в идеальных белых небрендированных упаковках. Даже раковины в туалетах не как у людей, а прозрачные и красивые. Айпады тут как мусор. С потолка свисают на верёвочках. Вдруг кому-то срочно понадобиться что-то скреативить?.. Но большинство просто торчит в фейсбуке и на ютубе. За менеджерами ютуба, кстати, здесь охотятся одержимее, чем натовский войска за Каддафи. У их стенда толпа круглые сутки. Снимают рекламу, заключают контракты, читают семинары о том, что 15 минут славы для каждой домохозяйки – это неизбежная реальность. Пореальнее будет, чем бессмертный популизм Жириновского про мужика для каждой русской бабы.
На втором и третьем этажах сам конкурс. Показ роликов, вручения львов и брифы, на которых раздают задания молодым рекламщикам. Моих друзей только что там сильно озадачили. Посмотрев на их брифы с заданиями, приходим к неуютным выводам. Несмотря на кажущуюся неангажированность, либеральность, красивые раковины, айпады и приятный анархистский дух фестиваля, всё на самом деле не так безоблачно. Каннские Львы – вполне себе забюрократизированное событие, со своим скучным регламентом, назойливой политкорректностью и такой же конъюнктурой… от которой подташнивает не меньше, чем от чрезмерного креатива на стенах и полах дворца.
Девять из десяти победителей – работы оригинальные в производстве и штампованные в своём посыле: если Африка, то болезни, если природа, то призывы отказаться от принтеров в пользу рассылки имейлов (убей бобра – сохрани дерево), если война, то белые зубы Обамы рядом с треснутыми тёмными очками ливийского диктатора.
Рекламщикам Мише и Кириллу, например, по условиям конкурса, надо было нарисовать баннер, призывающий нести деньги в Институт Земли – мировой фонд борьбы всего хорошего со всем плохим. Победили в итоге не изящные и неочевидные хулиганства, а прямолинейные вирусные куски пошлости с простой мыслью: несите бабки, будем покупать корм белькам.
Ване и Кириллу к несчастью достались голодные и обезвоженные африканские дети, спасение которых западные фонды, возглавляемые музыкантом Боно, давно превратилось в куклу Барби. Словом, либо ты топчешься на стереотипах и мнёшь тренды. Либо умываешь руки в красивых креативных раковинах и едешь домой.
Каннские Львы – как европейский парламент: и депутаты вроде в красивых костюмах индивидуального пошива, и причёски у них стильные, и английский язык приятно звучит за дебильным русским переводом в наших теленовостях, и вещи все правильные говорят, и вроде бы тут место для дискуссий… а всё равно ведь и коррупция, и харрасмент, и экономический кризис, и скука смертная, предсказуемость и бюрократия, затянутые мёртвой петлёй лицемерного галстука. А жизнь подлинная – она где-то совсем в других местах. Может, старик Триер, испортивший недавно спокойствие размеренной каннской жизни, имел в виду именно это?
Всё кончается часа в три ночи. Дворец Фестивалей гасит всю свою иллюминацию. Уставшие диджеи аккуратно откручивают иглы со своих вертушек и убирают их в коробочки. Русские рекламщики ловят такси и едут на афтепати на ту самую роскошную виллу с испорченным нами бассейном. Счастливые старички в белом дотанцовывают свой последний (на сегодня!) танец и медленно но по-студенчески шумно тянутся к своим домикам вдоль побережья.
До утра в Каннах будет тихо и безлюдно. И главный человек здесь сейчас – это бомж Жозе. Настоящий символ каннских фестивалей. В огромных наушниках, в рваных шортах и с тяжёлым профессиональным металлоискателем он как сапёр прочёсывает это элитное побережье. Песчинка за песчинкой. В надежде запеленговать оставленный пляжными миллионерами телефон, или украшение, или ещё что. Жозе улыбается редкими почерневшими зубами и тоже по-своему счастлив. Он родился и умрёт в городе, где столько денег уходит в песок. В его песок. Только это тоже между нами, Филипп.
|
|
| японский бог |
[09 Jun 2011|01:08pm] |
Дорогой Филипп!
С детства у меня было три мечты: увидеть живого Моррисси, поговорить с Ельциным и оказаться в Японии. В об щем-то, можно считать, что жизнь удалась. Моррисси приезжал с концертом в Москву. Живой. С Ельциным — пусть и без развернутого диалога — я поговорил на его похоронах. Шепнул в открытый гроб «Спасибо». И вот теперь наконец случилась Япония. Только я грезил о вкусной рыбе, красивой сакуре и роботах вместо людей, а оказался в 30 километрах от Фукусимы. Ни роботов, ни сакуры — костюм химзащиты и матюги эмчеэсовцев из соседней палатки.
В стране, где унитазы расплываются в улыбке и бархатным голосом приветствуют тебя, когда на них садишься, должна была найтись какая-то штуковина, которая все починит за пару дней. Я был уверен: раз уж японцы придумали газовые колонки, которые управляются взглядом и сами регулируют температуру воды в душе под твое настроение, то обязательно найдется какой-то нанолобзик, которым спилят все опасное с этих чертовых реакторов и отправят прямиком в космос. Но в итоге в Японии не оказалось ни штуковины, ни нанолобзика, ни даже квалифицированных специалистов, которые бы своими руками разобрались с «Фукусимой».
Люди в серебристых спецкостюмах, которых время от времени показывают по международным телеканалам и круглые сутки по японским, никакие не су пермены, не самураи и не камикадзе. Это обыкновенные строители — сотрудники фирмы, которая долгие годы занималась техническим обслуживанием реакторов. У этих строителей жены и дети. Они получают обыкновенную зарплату, и ликвидировать последствия взрыва на реакторе им не приходилось раньше никогда. Отказаться от этой экстремальной работы они могут. Но тогда, как бы сказала Евгения Марковна Альбац, «вон из профессии» — работу они потеряют. А работу в Япо нии ценят примерно так, как у нас в России — выходные дни и праздники.
Местные правозащитники и оппозиционеры совсем забыли про Курилы. Первая новость вчера по местному телевизору: правозащитники обнародовали фотографии еды, которой питаются спасатели на «Фукусиме». Там лапша быстрого приготовления вроде «Доширака» и несколько печенюшек. Больше не полагается. Еще говорилось, что спят они по 4—5 часов в сутки на полу, как бомжи на Белорусском вокзале, а все остальное время работают.
Работают — это ключевое слово в стране. Но тут привыкли работать ради результата. А реакторы как тлели, так и тлеют. Страшную картинку облезлых серо-зеленых ящиков, снятую с вертолета, как показывали в вечерний прайм, так и показывают. Никаких толковых прогнозов политики не делают. И японцы, самые невозмутимые и спокойные люди на планете, — нет, не нервничают — становятся анархистами. Потому что государство само провоцирует. Вообще, поведение и риторика всяких ответственных лиц сейчас очень напоминает стилистику наших пресс-служб, когда пресс-секретари (все, от Пескова до Пупкина из районной префектуры) на любые вопросы отвечают одинаково: мы над этим работаем. Но это для Москвы дело привычное. А вот для Японии… приходится признать, что гостеприимные унитазы оказались человечнее политиков и в этой стране. Требования и вопросы у людей простые и очевидные: скажите правду, что с радиацией? Что делать фермерам с якобы зараженной землей? Зачем и кто додумался строить реакторы на северо-западе страны, где уже трижды было цунами? И кажется, случись здесь завтра выборы, на них не выиграет вообще никто. Кредит доверия в стране после трагедии не растерял только император. Да его здесь и не выбирают.
Наши с тобой коллеги, побывавшие в Японии, почти все переврали. Говорили, что из-за трагедии тут нет еды. Ерунда. Все дело в том, что японцы относятся к еде по-японски — то есть правильно. Магазины закупают столько продуктов, сколько могут продать за день. Отсюда и полупустые прилавки ближе к вечеру. Потом у нас в СМИ написали, что в Токио якобы нашли шпинат, зараженный радиацией. Мне даже мама позвонила с криком: «РОМА! НЕ ЕШЬ ШПИНАТ!» Никто толком не стал разбираться, что радиация есть вообще во всем. Чтобы получить дозу излучения, равную той, которую мы получаем во флюорографическом кабинете, нужно год питаться только этим зараженным шпинатом. Очень, кстати, вкусным шпинатом.
Федеральные телеканалы показывали картинку, как наши отважные эмчеэсовцы разгребают завалы, достают трупы и приближают Страну восходящего солнца к восходу солнца. Я жил несколько дней в лагере МЧС, ездил с ними в Сендай — самый пострадавший город, от которого вообще мало что осталось. И вместе со спасателями недоумевал: что мы тут вообще делаем? Спасать в этом аду можно было разве что полудохлую рыбу, выброшенную волной на берег. В Сендае была только смерть. На побережье низкорослые домики-грибы, те, что попрочнее, остались на своих местах, остальные вместе с машинами висят на деревьях и еще бог знает где. К трупам тут привыкаешь минут через 15. Вот один у входной двери скрюченными пальцами сжимает ключ — не успел убежать. Вот дедушка в кабине своего мини-вэна. Вот девочка, вцепившаяся в велосипед. Ходишь и гадаешь: кто захлебнулся, а кто от разрыва сердца?
Берег Сендая — что-то вроде нашей Рублевки. Люди здесь жили широко. Это видно, когда входишь в дома. Кое-где верхние этажи и чердаки сохранились в идеальном состоянии. Ни пылинки. Клюшки для гольфа расставлены вдоль стен. Карты кредитные — штук по 15 — на туалетных столиках. Поло Fred Perry всех цветов разложены по полкам. А в одной детской комнате я обнаружил постер модели Твигги. Скорее все го, девочка, как и 99% японцев, завидовала европейским стандартам красоты. И большим голубым глазам.
После катастрофы Япония продолжает любить большие европейские глаза, презирает солярии, помешана на дорогих шмотках и занимается сексом за деньги. В основном нетрадиционным. Традиционный — запрещен законом. У них есть очень странный закон, о котором мечтают все страны, но бо ятся себе в этом признаться. Японцы фактически легализовали проституцию, раскинув в самом центре Токио самый большой в мире секс-квартал Кабукичо. «Квартал красных фонарей» в Амстердаме — пионерский лагерь по сравнению с Кабукичо. Тут километры сутенеров, мальчиков, девочек и чего-то среднего. Тут и парни напрокат — очень популярная услуга, когда женщины снимают ребят на сутки, в кино сходить, пообедать, просто побыть рядом с красивым телом. Тут и девочки в гольфиках: порог согласия — 14 лет. Тут и гей-казино, и лав-отели. И все это под боком токийской администрации. Буквально. Прямо в сердце Кабукичо — огромное здание мэрии. Это потому, что все законно, кроме «традиционного совокупления». В смысле старый добрый вагинальный секс строго запрещен. Все остальное — можно. Вернее не так: не запрещено. Нам ли объяснять: все, что не запрещено… ну, в общем, ты понял. Конечно, у всех неяпонцев тут же возникает этот вопрос: а как, собственно, проверить-то? Вагинально они там любят друг друга или в перчатках? Вот если такой вопрос у вас возникает, значит, вы точно не японец, а коррумпированный европейский зануда. И все мы на одно лицо. Простой японский народ, в отличие от здешней политической элиты, самый законопослушный люд на земле. Такой педантичности в соблюдении правил я не встречал даже в Ватикане. С другой стороны, в Японии и разрешено гораздо больше, чем в Ватикане. Что говорить, если в токийском отеле, где я останавливался на пару дней, в прикроватной тумбочке вместо пыльного Нового Завета, лежала запечатанная игрушечная п…да. Спокойной ночи.
И это всего-то в 400 километрах от горы трупов (в одних теленовостях их 20 тысяч, в других — в два раза больше), от утекающей каждую секунду радиации, от несчастных строителей с «Дошираком» и печенюшками и от чуть ли не ежедневного землетрясения в 4 балла.
Филипп, чем дольше здесь нахожусь, тем больше поражаюсь (точнее сказать, ох…ю). В Сендае нашу съемочную группу предупредили, что за попытку снять тела погибших крупным планом (проверять крупность плана, как и вагинальность секса, тоже не будут — поверят на слово) мы будем оштрафованы на 1 000 долларов. Но при этом заниматься проституцией можно с 14 лет. В городе Ниигата нам сказали, что за употребление марихуаны могут дать пожизненное, а за распространение — убить на хрен в прямом эфире новостей: смертную казнь в Японии не отменяли. Но, например, гастарбайтеры здесь законодательно обязаны получать больше местного населения, занимающего аналогичные должности. Правда, в Японии 99% населения — японцы. И стать гастарбайтером в этой стране — все равно, что заставить Алексея Венедиктова постричься. Почти нереально.
Словом, Филипп, не зря я думал о Японии все эти годы. Жаль, что мои детские мечты сбываются при таких обстоятельствах. Но это ничего. Борис Николаевич вон тоже оказался немногословным.
Привезти тебе шпинат?
|
|
| возможность острова |
[30 Apr 2011|08:23pm] |
Дорогой Филипп!
Пишу тебе из танка. Ну то есть реально. «Танком» милая итальянская парочка 60+ назвала свой мини-отель. Тут в номере почему-то двухъярусная кровать, как в детстве. Из удобств и развлечений — куча розеток и шнур для интернета. И все. Даже душа нет. Все другие гостиницы были заняты. Потому что на острове сейчас, кажется, тысяч сто журналистов — и всем надо где-то жить.
Вообще-то, Лампедуза — это Италия. Я всем могу говорить, что я в Италии. Хотя это так только по формальному признаку. Меня все будут спрашивать про тирамису, пиццу и недорогие аутле ты. Но тут ничего этого нет. Из Италии тут только дешевый кофе, красивые мопеды и язык. А в остальном здесь кошмар что творится. Да и язык — тоже кошмар. Этот южный диалект звучит так, будто человек сейчас достанет пистолет и пустит тебе пулю в лоб. Хотя всего-то спрашивает сигарету.
Чего здесь много, так это… как бы сказать… приезжих. Больше, чем в моем род ном Дмитрове. Вернее, даже не приезжих, а приплывших. Отсюда до берегов Туниса морем километров сто двадцать. С чем граничит Тунис, сам посмотри в «Гугле». Но ни с чем хорошим в понимании итальянцев он не граничит. Ты, наверное, слышал про волну революций, которая прокатилась по африкано-арабским странам. Там же как говорилось? Долой диктатуру, Мубарака и наследственную власть. Но ничего не говорилось про Лампедузу. Не знаю, чем все кончится в странах победившей демократии, но бедный остров с дурацким названием эту демократию материт на чем свет стоит.
Сюда и раньше плыли беженцы. Но одна-две шлюпки в месяц. На это и внимания никто не обращал. А теперь под революционный шумок к этим берегам каждый день, даже если дикий шторм, даже если вчера утонуло еще двадцать беженцев, каждый день сюда приплывает по три-четыре лодки. В каждой — человек по двадцать-тридцать. И всего уже больше шести тысяч. Это уже больше коренного населения! И ведь жалко. Многие беженцы лишились работы. Многих преследуют бывшие правительства. Все верят в демократию, Билль о правах и соус песто… И что с ними делать? И что делать местным?
Остров неприлично маленький. Как Бульварное кольцо. Тут все всех знают. Если утром Риккардо пустил слух про то, что Джованни изменил своей любовнице со своей женой, то вечером об этом говорит каждый таксист. И одним из таксистов окажется любовник жены Риккардо. Сейчас здесь не сезон. Летом население вырастает за счет английских пенсионеров, которым надоела Турция. На побережье ставят зонтики и лежаки. Открываются все три ресторана и караоке-бара (сейчас работает один), карабинеры надевают рубашки с коротким рукавом. Но сейчас тут только шлюпки беженцев, беженцы и агрессивные карабинеры в серых куртках. Больше всего местные боятся, что английские пенсионеры включат Би-би-си и увидят, что тут творится, — тогда они больше никогда сюда не приедут. Нечем будет платить за аренду гостиниц, «веспы» продадут за долги. Работы, кроме обслуживания туристов, здесь нет никакой.
Филипп, недавно ко мне заходил Ширвин. Индус голландского происхождения. Он тоже живет в «Танке». Он фотограф AP, торчит тут уже третий месяц в надежде на гражданскую войну и хорошие кадры. Он сказал, что лагерь беженцев, который тут раскинулся, надо накрыть брезентовым саркофагом, как и фукусимские реакторы. Понятно, что это ничего не решит, но местным будет психологически полегче. Мне тоже тогда понравилась эта идея. Но потом я сходил на этот «стадион» и понял, что парни из Туниса и всего того, с чем он граничит, могут быстро устать от футбола. И им может понадобиться теннисный корт и, возможно, клуб для покера и бассейн для водных видов спорта.
Лагерь начинается километра за два до лагеря. Тут, знаешь, такой типичный арабский квартал. Ребята (женщин нет вообще) в одинаковых кедах с черепами и в одинаковых белых футболках слоняются из стороны в сторону. Их никто не трогает. И они никого. Курят. Разговаривают. Смеются. Показывают друг другу видеоролики на мобильниках, снятые во время морского путешествия на Лампедузу. В общем, ничего особенного. Просто убивают время.
Чуть ближе к лагерю говорят о политике. Даже асфальт покрыт геополитическими и революционными слоганами: «Бен-Али петух!», «Европа для всех!». И так дальше. А дальше, собственно, большие и страшные ворота с колючей проволокой. Ворота эти открыты. За воротами живут беженцы. Свободно входят и выходят. Когда захотят и куда захотят. Главное, чтобы с собой был номерок (тут их дают каждому при регистрации), с собой и по возможности прежний паспорт, если он остался. Ну а что? Они же не преступники. По крайней мере в этой своей новой европейской жизни.
Здесь несколько больших корпусов. В первом — их спальни. Филипп, я по работе был в разных российских армейских частях. В разных казармах. Еще я был в пионерском лагере «Березка». Так вот, могу ответственно заявить, что пионеров и солдат все это время жестко на…бывали. Узники Лампедузы спят на нормальных кроватях, вроде икеевских (тысячи четыре рублей за штуку), на чистом белье (меняют раз в неделю). Рядом с кроватями чистые тапочки (меняют раз в неделю). И тут можно спать. Понимаешь? Прийти и лечь спать, когда ты устал. А не когда что-то там еще. Душ и туалет чище, чем в зоне прилета Шереметьево. Гораздо.
В другом корпусе столовка и кухня. Это не мишленовский ресторан. Чего уж там. Но из моей головы никак не выходит пионерский лагерь «Березка». И российская армия. Рацион каждого беженца обходится лагерю где-то в 35 евро в сутки. Трехразовое питание. Фрукты, мясо и овощи. Для тех, кто религиозен и не ест свинину, — халяльное меню. Пачка сигарет в день — так положено. Не куришь — отдай другу. Телефонная карта для каждого, звонить можно на 15 евро в неделю (ну а как, у беженцев есть родственники, мамы и папы, которые страшно волнуются). Медики и фельдшеры в третьем корпусе. Закололо в боку — пожалуйста. Зубы болят? Пожалуйста. И в регистратуру очередь не надо занимать с шести утра.
Но знаешь, Филипп, что меня поразило больше всего? Нет, не то, что беженцы могут позволить себе кофе — вкуснее, чем делают в ресторане «Пушкин». Беженцев нельзя снимать. На видеокамеру. То есть вообще. Только с личного разрешения каждого. Иначе карабинер отберет аппаратуру и выпишет огромный штраф. И знаешь почему? Потому что права человека — они права человека для всех. Мне так объяснил местный мэр. И к тому же после морского путешествия беженцам надо прийти в себя. А на родине их могут увидеть по телевизору — и тогда враги пришлют сюда киллера. Это мне тоже сказал мэр.
В городе все к ним сначала относились так же, как мэр. Я сам видел, как беженцев подкармливали. Давали одежду и новые кеды. А то что все в одинаковом ходят? И правда, жалко. Куда они теперь пойдут? У них не осталось ничего. Денег нет. Дома нет. У многих и семей теперь тоже нет. Вышибало слезу. Но теперь все изменилось. Шесть тысяч арабов на малюсеньком острове с населением пять тысяч… Ле Пен бы в гробу перевернулся, если бы был мертв. Рыбаки патрулируют море и не дают иноземным шлюпкам ходу. Некоторые продавцы, завидев африканцев, закрывают свои лавочки. И вообще в воздухе с запахом капучино повисла какая-то неприятная напряженность. Всем понятно, что так дальше нельзя, но что с этим делать — не понятно никому. Ну не то пить же их, как слепых щенят? Их отправляют обратно, но они через неделю-месяц снова приплывают. И так до бесконечности. На локальную власть надежды нет. Местную власть здесь не любят, как и в России. Мол, что они могут, кроме воровства и поддакивания федералам? Поэтому все надеялись на Берлускони. Как мы на Путина по любому поводу.
Что бы в такой ситуации сделал Путин? Он бы прилетел на вертолете (сам за штурвалом) на место. Со свитой чиновников обошел бы территорию, поговорил с народом, установил на центральной площади видеокамеру, которая передавала бы все происходящее к нему в дом. Пообещал бы компенсацию обиженным. Возможно, под конец зашел бы в лагерь к беженцам и поел бы с ними из одной кастрюли один итальянский суп. Чтобы все остались довольны.
Ну а что Берлускони? Он прилетел. Правда, не на вертолете, а на личном самолете. И тогда все вроде бы вздохнули — сейчас беженцев хотя бы начнут распределять по стране и миру. Но Берлускони вместо этого знаешь что сделал? Он купил на Лампедузе дом! Мол, не ссыте, друзья. Я с вами. Летом во время отпуска буду жить здесь. И ничего страшного. Потеснимся.
Я не шучу. Опять же, посмотри в «Гугле». Там даже фотокарточки дома есть. Дом хороший. С душем. Не то что тут, в «Танке».
Тогда итальянцы сильно расстроились. Даже сильнее, чем после сексуальных скандалов. Такие дела.
Завтра Ширвин мне обещал показать кафе, владелец которого эту ситуацию обернул в свою пользу. Парень смекнул, что беженцы теперь здесь надолго. Каддафи держится молодцом. Да и диктатур на планете еще куча… Этот ушлый лампедузец беженцев на работу нанимает. Платит им зарплату, учит их после работы итальянскому языку, итальянской кухне, вроде как инвестирует. Говорят, даже уроки этики преподает им по четвергам. Потому что ни на Берлускони, ни на мэра, ни на карабинеров надежды нет.
Обнимаю. Будешь на Лампедузе — не останавливайся в «Танке».
|
|
| ... |
[06 Feb 2011|08:22pm] |
|
Есть тут вообще кто живой?
|
|
| нужна помощь |
[10 Oct 2010|10:26am] |
Ездил по работе в Пермь на трое суток, а потерял пол-жизни. Сходил в гости к некоторым семьям, пострадавшим при пожаре в "Хромой Лошади".
В общем... всё как обычно. Попиздели-попиздели и забыли про людей. Большинство бывших сотрудников клуба никакой компенсации от работодателя не получили, потому что получали зарплату в конвертах, никаких документов... тоже как обычно. Кого можно было вылечить, лечили в Москве и Питере. Давно выписали, теперь у всех хроническая астма из-за адского дыма этого. Но это ладно. С этим люди справляются. Страшнее всего у Жени Банникова. Его жена Ира в ту ночь работала в клубе администратором. Во время пожара спасала кассу, в той части зала, откуда никто живым не выбрался. Кроме неё. Сначала была кома. Врачи в Питере сказали, что шансов нет. А она сама открыла глаза и начала дышать без аппарата. Из Питера их попросили... а местные, что местные? В местных больницах нет даже подгузников. Ирино состояние на языке врачей называется "малым сознанием" -- зависла между смертью и жизнью.
Ребята связывались с докторами за границей. Вроде бы взялись помочь в Германии и Израиле. Говорят, что нужна очень серьёзная операция, потом долгий курс реабилитации... Стоит это всё в среднем 200 тысяч евро. Сердобольные русские люди за 10 месяцев после трагедии пожертвовали 17 тысяч рублей. У Жени и Иры сын Кирилл, два годика. Женя старается работать на двух работах, заниматься сыном и не отходит от жены. История очень грустная и без слёз не взглянешь. Но чего тут плакать? Вот вас человек семьсот меня читает... и если каждый из вас отправит хоть по тыще рублей, ребят это сильно выручит. М?
Вот по ссылке можно увидеть реквизиты. РЕКВИЗИТЫ
Ну или хотя бы распространите.
|
|
| как там вообще люди живут |
[30 Apr 2010|09:45am] |
Karma TV представляет. Сделали вот программу для областного Дмитровского телевидения. Партизанский сити-гайд, первый выпуск про Лондон и его неизвестные стороны и потайные местечки. В гей-пабе в Сохо неожиданно набрели на Николая Расторгуева, в Гайд-парке — на гуся, нашпигованного шпионской техникой, в Брикстоне — на казахскую вечеринку. А ещё мы расставили все точки над G и раскрыли подробности личной жизни Александра Уржанова и британской певицы Little Boots. По тв программу показали в прошлый четверг, сегодня пришли цифры от Gallup Dmitrov. Стартовали с долей 12 при среднесуточной 10. Это самые большие цифры у Дмитров-ТВ за последние 7 лет.
|
|
| новости от кармы |
[21 Apr 2010|12:39am] |
Хорошие новости. Коротко и по делу. У KarmaTV выходит новый проект. Программа о путешествиях. Интереса ради мы решили продать её в телевизор. Телевизор наши друзья (а сделали мы всё очень бережно и только для друзей) включают по двум причинам: либо там новый фильм Парфёнова, либо программа Мягченкова по телеканалу «Столица» в 4 утра. С Леонидом Геннадичем мы договориться не смогли. Поэтому пошли по второму пути и диверсантским образом втёрлись в эфирное пространство маленького, но ебанутого местечкового дмитровского телеканала. Не «Столица», конечно, но возможностей для канабиоидных манёвров тоже масса. Короче, в этот четверг: для жителей Дмитрова -- по телевизору. Для всех остальных на ютубе. Тревел-шоу «Как там вообще люди живут».
А ЗДЕСЬ ПРОМО!
|
|
| generation sex |
[26 Mar 2010|12:26am] |
|
Отгадайте загадку. Через каждые семь человек -- вывернутое наружу влагалище. Через каждые пять -- эрегированный член. Через каждые четыре -- член вялый. А всем так хотелось когда-нибудь стать принцами и принцессами... Что это?
|
|
| центральное телевидение |
[17 Mar 2010|12:48am] |
Чтобы моя мама отказывалась от решающей серии телесериала, от встреч с подругами, от концерта Баскова и всего-всего остального... Это почти невероятно. Есть только два человека, которые могут этого добиться. Папа и Парфёнов. Папа сейчас в командировке, он не считается. А Парфёнов на Первом. И для меня каждый раз как лабораторный эксперимент -- наблюдать за момой: она даже рекламу не переключает, чтобы ничего случайно не пропустить. Точно так было и с Гоголем, и со всеми другими его фильмами, и с "Намеднями", конечно. "Смотрение "Намедней" как семейный ритуал выходного дня" -- кто-то защищал такой диплом на журфаке. Ну правильно, "сегодня Парф по телеку" -- это какая-то уже почти архитипическая русская фраза. Значит точно будет без халтуры, значит не зря, значит с тобой не как с дебилом, значит интереснее, чем в книгах и так дальше. Это стало каким-то общим местом для всех.
"Хребет России" -- очередная красная карточка коллегам. Очередная пышная свадьба, но без пошлого тамады и без медведей с мордобоем: Массы женятся на Вкусе. Леонид Геннадич, что мне особенно нравится, из тех мужиков, что с возрастом становятся только круче, как Дэвид Боуи. Достойно постареть в России столь же сложно, сколь в космос улететь. Парфёнов на этих уральских обрывах и в этих моторных лодках ни на миллиметр не уступает лучшему гению трип-документалистики Майклу Пэйлину. Как "хот-чип" из альбома к альбому нащупывают идеальное звучание для поп-группы 21 века, так и Парф умудряется находить самые нужные и привлекательные интонации. Это же вы подумайте: разговаривать со страной, пересидевшей в тюрьмах, перегоревшей на потогонных заводах, перестрелявшей саму себя простыми русскими словами, без дураков, без сложных щей и с лёгкой улыбкой на чуть синих губах... и всем нравится! Не чудо ли...
|
|
| navigation |
| [ |
viewing |
| |
most recent entries |
] |
| [ |
go |
| |
earlier |
] |
|
|
|
|
